Великий знаток садов маркиз де Жирарден писал о той поразительной «силе аналогии», которая возникает в саду между физическими раздражителями и нравственными впечатлениями, что, в свою очередь, ведет к пробуждению страстей «тонко чувствующего человека». К числу физических раздражителей, помимо воспринимаемого зрением пейзажа и воздействующих на слух шумов (ветра, ручья и проч.), он, естественно, относил и запахи, ратуя, в частности, за непременное использование в саду тех ароматов, что заставляют «сильнее биться сердце»¹.

Характерно, что и в многочисленных описаниях праздников в русских загородных резиденциях и усадьбах удовольствия также классифицировались в соответствии с четырьмя известными тогда человеческими чувствами (зрение, слух, обоняние и вкус), каждое из которых должно было быть удовлетворено. Там, где человек отдыхает, где он «предается мыслям и воображениям», где он охотнее ощущает, нежели рассматривает, «надлежало быть духовитым цветным произрастаниям», испускающим из недр своих сладкие, пряные, приятные испарения, дабы «удовольствовать» чувство обоняния².

Впрочем, в 30-х годах XX в. 3. Фрейд «развел» удовольствие от созерцания и удовольствие от обоняния, предложив культурно-антропологическую экспликацию запахов (в частности, в работе «Неудобство культуры»). У Фрейда запах — это то, что противостоит видению (зрению). Вертикальное положение человека лежит в основе преобладания зрительных ощущений над обонятельными. Развитие цивилизации идет по линии наращивания зрения. Сад же с его ароматами заставляет нас воспринимать окружающий мир по горизонтали, вынуждая отправиться на поиски самих себя и тем самым возвращая к нашим истокам.

Одним из таких истоков естественно оказывается Эдем — общая и, увы, утраченная прародина человечества. Питаться запахами, нематериальной пищей, не имеющей ничего общего с нашей телесностью, — именно так представляется жизнь ангелов. Неслучайно в «Путешествии на остров удовольствий» Фенелона герой отправляется на остров, обитатели которого питаются «исключительно хорошими запахами». Закону этому подчиняется и сам герой, что, впрочем, для земного человека заканчивается не столь уж безобидно:

Мне дали на завтрак флер д'оранж. На обед пища была более обильной: мне подали туберозы и испанские кожи. На закуску у меня были нарциссы. На ужин мне принесли большие корзины, наполненные пахучими цветами, и добавили к ним коробочки с разнообразными духами. Ночью у меня случилось несварение желудка после употребления стольких питательных запахов.³

А почти два столетия спустя русский писатель В. Ф. Одоевский в повести «Сильфида» увидит в самом запахе цветка словно проявление стихийного духа:

...с тех пор каждый день поутру я встаю, подхожу к моей таинственной розе и ожидаю нового чуда; но тщетно — роза цветет спокойно и лишь наполняет всю мою комнату невыразимым благоуханием. Я невольно вспомнил читанное мною в одной кабалистической книге о том, что стихийные духи проходят все царства природы прежде, нежели достигнут своего настоящего образа. Чудно! Чудно!.⁴

Поскольку рай с наполняющими его запахами представлялся как hortus conclusus, то неудивительно, что наличие запахов в садах традиционно увеличивало ощущение защищенности места (пример тому — сады в «Декамероне» Боккаччо). Другая коннотация садового запаха, впрочем, тесно связанная с предыдущей, — эротическая. Ибо именно запахи, и в первую очередь запахи садовые, немало содействовали обольщению. В конце XVIII в. еще один великий знаток садового искусства и не менее великий знаток женщин принц де Линь писал:

Женщины легко даются в обман. <...> Оберегайте и обожествляйте прекрасный пол, делайте его прогулку приятной: проложите хорошие дорожки, чтобы ничто не мешало их хорошеньким ножкам, и позаботьтесь о нерегулярных, узких и благоуханных тенистых аллеях, пахнущих розами, жасмином, цветами апельсина, фиалками и жимолостью, которые бы увлекали дам к купанию или к отдохновению.⁵

Уильям Чемберс в своем «Рассуждении о восточном садоводстве» писал о возбуждающих эротические желания клумбах жасмина, виноградника, роз в китайских садах.⁶ В Верлице, резиденции герцога Леопольда Фридриха фон Анхальт-Дессау, философа и вольнодумца, ученика Винкельмана — резиденции, которую он хотел превратить в «царство свободной любви», — имелись источавшие аромат фаллические клумбы, засаженные кустами розового шиповника.⁷

Из писателей новейшего времени очень любил обыгрывать эротизм садового запаха Эмиль Золя. В романе «Ошибка аббата Муре» Альбина, хозяйка сада Параду, пахнет «воздухом, травой, землей». И Серж, обнимая ее, вдыхает ее запах как букет цветов. Женщина тем самым становится садом, а сад — теперь уже вдвойне местом обольщения. В том же романе речь идет об «опьянении страстью», возникающем от запаха набухших почек, и сама Альбина признается, что никогда не могла сесть под розу, не почувствовав при том страшной усталости и сладостного желания заплакать.

***

Считается, что запахи сада изменяются в зависимости от цикла жизни самого сада, а также его хозяев.⁸ В одном и том же саду в каждое мгновение присутствуют и рождение, и жизнь, и умирание. И каждый из этих моментов сообщает саду свой специфический запах, составленный из ароматов растений (трав, цветов, деревьев), земли, камня, наконец, людей, — короче, той «смеси», которая и лежит в основе изготовления любого букета духов.

Каков же букет ароматов русской усадьбы? Как менялся он (и менялся ли) в зависимости от времени года, от эпох, от смены поколений и стилей?

Был тихий вечер. В воздухе пахло. Соловей пел во всю ивановскую. Деревья шептались. В воздухе, выражаясь длинным языком российских беллетристов, висела нега... Луна, разумеется, тоже была. Для полноты райской поэзии не хватало только г. Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи, — писал в начале XX в. А.П. Чехов⁹, разумеется, играя штампами, но вместе с тем обозначая и главное: усадебный (вариант: дачный) сад — это место всевозможных ароматов, место, где обоняние, наряду со зрением, включается в игру в первую очередь.

Однако то, что для Чехова уже смешно (а смешон здесь, конечно же, глагол в неопределенно-личной форме — «пахло»), для писателей конца XVIII-го и вплоть до середины XIX в. было вполне естественно. Ибо ароматы в этот период, похоже, не слишком часто конкретизировались. Так, Н. М. Карамзин удивляется «разнодушистым испарениям, разносвойственным сокам, варимым в цветочных чашечках искусною Природою», отдавая благовониям явное предпочтение перед зримым обликом цветов и иных растений:

Срываю — и каждую травку, каждый цветочек бережно заворачиваю в особливую бумагу. Возвратясь в свою комнату, разбираю, кладу их на солнце, и не будучи многоученым Ботанистом, на каждое растение пишу краткие примечания. Например: «Сии белые цветочки с желтою оттенкою на гладком, темно-зеленом, сочном стебле, приятны для глаз; но еще приятнее для обоняния».¹⁰

Деревня, сад, природа, — короче, все, что противостоит городу, испускает у Карамзина «моря благоуханий»¹¹, а растения ощущаются как источающие бальзам:

Нет, нет, я никогда не буду украшать Природы. Деревня моя должна быть деревнею — пустынею. Дикость для меня священна, она возвеличивает дух мой. <...> Ядовитая змея услышит шорох и удалится от ноги моей. Листья, к которым дыхание человеческое редко прикасается, свежее и бальзамичнее.¹²

В поэме С. Джунковского «Александрова» «...запах сладостный цветы пускают»¹³. Герой стихотворения Ф.П. Львова «К реке Талажне»¹⁴ «катается» «в аромате трав»¹⁵. А пушкинский Алеко сокрушается о людях, что «в кучах за оградой / Не дышат утренней прохладой, / Ни вешним запахом лугов»¹⁶. «Цветы и лес благоухают» в поэме Е. Ростопчиной «Незнакомка»¹⁷, и еще А. Апухтин пишет о «цветов благоуханье», разумеется, сопровождаемом восходом луны¹⁸. Нередко эфирность и эфемерность запаха словно возводится в квадрат: ибо пахнет то, что уже само по себе является эфиром — ветер, воздух и проч. (ср.: «В долину мирную, где воздух ароматной / Одушевляет край обильный, благодатной»¹⁹; «...и, ароматов полн, / Порхает ветр меж нимф рядами»²⁰).

Конкретизация же запаха появляется в русской усадебной литературе сравнительно поздно и претерпевает в дальнейшем значительную эволюцию. Вообще говоря, в описании сада поначалу конкретизируются визуальные впечатления, а обонятельные чаще продолжают существовать в обобщенном виде. Так, в описании Г. Р. Державиным убранства усадьбы князя Потемкина, подготовленного к празднику в честь Екатерины II по случаю взятия Измаила, речь идет о некоем «обобщенном» аромате рощи, в то время как сами растения предстают перед читателем во всем их конкретном многообразии:

Высочайшие пальмы, по подбористым и равным их стеблям до самых вершин увиты как бы звездами, и горят как пламенеющие столпы. Ароматные рощи обрамлены златопрозрачными померанцами, лимонами, апельсинами; зелёный, червлёный и жёлтый виноград, виясь по тычинкам огнистыми кистями своими, и в тенях по чёрным грядам лилеи и тюльпаны, ананасы и другие плоды пламенностию своею неизреченную пестроту и чудесность удивлённом) взору представляют <...>²¹.

Аналогичное соотношение обобщенных обонятельных и конкретных зрительных впечатлений в описании сельской (читай: усадебной) жизни — в ответном (на «Мои Пенаты») послании В,А. Жуковского «К Батюшкову»:

Первые конкретизированные садовые запахи и ароматы, появившиеся в описаниях конца XVIII-начала XIX вв., — это запахи розы, реже жасмина, ландыша, тюльпана или резеды (не с последним ли связано и известное bon mot Пушкина, сообщенное им в письме к П.А. Вяземскому: «Что более вам нравится? Запах розы или резеды? - Запах селедки»²³). В объяснении Г. Р. Державина к одному из его стихотворений запах розы и жасмина, помноженный на пение птиц, создает locus amoenus описываемого им дворца:

Зеленеющий дерновый скат вел дорогою, обсаженной цветущими померанцевыми деревьями. Там видами были лесочки, по окружающим которые решеткам обвивались розы и жасмины, наполняющие воздух благовонием. В кустарниках видимы были гнезда соловьев и других поющих птиц... ²⁴

О «розовом аромате» «долины мирной» пишет Н. А. Львов в «Эпистоле к А. М. Бакунину из Павловского, июня 14, 1797»:

Другие запахи появляются позже. У Пушкина Татьяна хоть и ломает «кусты сирен»²⁶, но запаха их не ощущает. Одно из немногих обнаруженных нами в литературе начала XIX в. описаний пахнущей сирени содержится в переложении Батюшковым элегии Э. Парни, известной под заглавием «Мщение»:

Как ни удивительно, сирень «запахнет» в литературных садах в основном во второй половине XIX в., и запах ее усилится к началу XX в., вместе с запахом жасмина, гелиотропа и иных экзотических — если не в реальности, то по крайней мере фонетически, — растений.²⁸

Проводив тебя, я вернулся в Гнездиловку и просидел там безвыездно все это время. Каждый день ходил я в нашу беседку. Там сирень, которая охватывала ее со всех сторон, врывалась в ее окна и всю ее наполняла своим благоуханием, теперь отцвела, — сокрушается герой повести А. Апухтина «Архив графини Д***»²⁹. Сиреневый аромат будет явно доминировать у И. Северянина, причем в различных лексических комбинациях:

У того же Северянина возникает в необычной метонимической комбинации аромат гелиотропа (стихотворение «Рисунок иглой», 1918):

В автобиографическом романе Б. Зайцева «Путешествие Глеба» благоухает жасмин: Как по всему дому этим жасмином благоухало — ветви с цветами прямо лезли из окон в комнаты. ³³

Запах жасмина (смешанный с запахом ели) становится смысловым контрапунктом в новелле И. Бунина «Митина любовь» (в сцене, когда Митя проезжает через заброшенную усадьбу Шаховское): Сухой и сладкий запах елей и роскошный запах жасмина дали ему такое острое чувство лета и чьей-то старинной летней жизни в этой богатой и прекрасной усадьбе, что, взглянув на красно-золотой вечерний свет в аллее, на дом, стоявший в ее глубине, в вечереющей тени, он вдруг увидел Катю, сходившую.... с балкона в сад... ³⁴

Из пахучих деревьев русская усадебная литература, по-видимому, была наиболее чувствительна к запаху лип. Впрочем, и липы, несмотря на всю свою распространенность в русских садах³⁵, благоухать в литературе тоже начинают относительно поздно. У Пушкина, например (как явствует, в частности, из «Словаря языка Пушкина»), благоухать может мирт, но не липа:

Из современников Пушкина наибольшее внимание липовому запаху уделял, возможно, Жуковский. Так, в уже упоминавшемся его послании «К Батюшкову» одной из примет сельского неприхотливого рая выступает запах липы:

То же — и в послании Жуковского «Александру Ивановичу Тургеневу»:

Но особенно внимательной к липовому запаху оказывается усадебная литература второй половины XIX в. Ароматом лип наполняет свою ностальгию по усадебному детству и усадебному прошлому А. К. Толстой:

Важно при этом, что «душистые липы» становятся одной из форм отсылки к Пушкину — поэту, столь почитаемому Толстым. И если само стихотворение построено в сознательно пушкинской стилистике (ср.: «Я там мечтою чистой, безмятежной / Был озарен, / Я был любим так искренно, так нежно — / Все это сон!»), то липовый запах в нем соотносится со ставшей легендарной уже в пушкинские времена прогулкой поэта с А. П. Керн по липовой аллее Михайловского, результатом которой стали — опять-таки, если верить легенде — стихи «Я помню чудное мгновенье».

Приметой усадебного рая становится липовый запах у В.Л. Кигн-Дедлова: Он оглянулся. Позади полукругом стояли липы, отягченные мягкой листвой, осыпанные золотистой мукой цвета. Ветви поникли под тяжестью и висели тяжелыми складками.
— И тут аромат <...>. Вот что называется благодать. Красота, благодать! — повторял он, и его широко открытые, восточные глаза горели неподдельным восхищением. ⁴⁰

Но постепенно благоуханье лип обретает свои нюансы, и тогда писатели пытаются вербализовать все разнообразие обонятельных ощущений — как это происходит, например, у Д. В. Григоровича: Аллея старинного сада, насаженного еще дедом теперешних владельцев, — цвела полным цветом. Сверху ее донимало жарким полуденным солнцем, внизу только, под ее тесным, густолиственным сводом, можно было укрыться от зноя; но и здесь не легко дышалось в тучном, красно-медовом запахе лип... ⁴¹

Гораздо реже встречается в усадебной литературе запах берез. Среди того немногого, что удалось обнаружить в русских текстах, отметим упоминание Б. Пильняка в рассказе «Смертельное манит» (1918): ...в июне ночами горько пахнет березами, и рассветы в июне — хрустальны. ⁴²

Зато со второй половины XIX-го и особенно в начале XX века словно набирает силу яблоневый запах. Он появляется сперва у А. А. Фета:

Примечательно, что в последней трети XIX в. наряду с уже отмечавшимся выше тяготением к экзотичным запахам произошла и их определенная демократизация. И подобно тому как дачное пространство, пришедшее на смену усадебному, поэтически определялось фофановскими «укропом и крапивой»⁴⁵, так и благовония и ароматы, изысканные запахи розы, сирени, тюльпана, ландыша нередко сменяются более простыми и в то же время более резкими запахами: черемухи, акаций, резеды, донника и проч.

Так, в деревенской Аркадии С. Я. Надсона пахнет «томительной» черемухой: В деревне, между тем, за мое недолгое отсутствие произошли большие перемены. <...> Как мягко заткала узорная, молодая, благоухающая зелень недавние просветы! И на тонах и полутонах этой зеленой гаммы то здесь, то там, как невеста в венчальном наряде, мелькает, осыпанная кружевом цвета, струящая томительный аромат черемуха. ⁴⁶

Запахи орешника и черемухи доминируют в лесном раю П. Боборыкина: Выбрал я прелестное местечко, с густой травой, усеянной маргаритками. Пахло листами орешника и черемухой, кое-где виднелся запоздалый ландыш, вода чуть слышно прибывала к густой полосе цикуты. Я разлегся во всю длину... ⁴⁷

В густом аромате терпких цветов («Цветы, оттого что их только что полили, издавали влажный, раздражающий запах») впервые появляется на аллее сада черный монах в одноименном чеховском рассказе. Даже запах липы, традиционно ощущавшийся как сладкий и медовый, в начале XX века воспринимается как источник дурмана — например, в рассказе Г. Чулкова «Западня»: Поднималась луна и все изменялось. От лип, как от огромных курильниц, струился дурманный запах; на лугу бродили туманы, как вереницы белых старух... ⁴⁸

Примечательно при этом, что дурманный, пряный, томный запах в это время нередко связан с пограничным состоянием героя. В упомянутом рассказе Чулкова «дурманный запах» — знак надвигающегося безумия («Тогда жутко было смотреть на Николая Петровича. Он ходил по террасе, пугаясь своей тени. Он уже не скрывал своего страха») ⁴⁹. В романе Ф. Сологуба «Творимая легенда» «душистые» и «томные» запахи сопутствуют переходу сестер-героинь в мир «навьего двора»: Казалось, что этот ход идет глубоко под землею... Странно пахло, — тоскливый, чуждый разливался аромат. Он становился все душистее и все томнее. От этого запаха слегка кружилась голова и сердце сладко и больно замирало. ⁵⁰

Пряные запахи запечатлеет в своих «усадебных» стихах и М. Кузмин; для него они будут связаны с эротикой, но одновременно попадут в разряд «неуловимостей», к числу которых, помимо запахов, он отнесет также взоры и поцелуи. Характерно, что в его цикле «Ракеты» (из первого) поэтического сборника «Сети») различные чувства испытывают как бы и не люди, но «тени» — и именно эти абрисы, силуэты, просвечивающие сквозь ткань стихов ⁵¹, ощущают запахи.

***

В русской усадебной литературе второй половины ХIХ в. намечается и еще одна тенденция: несмотря на силу генетической памяти, сопрягающей ароматы с представлением о рае (Эдеме), легко заметить, что писатели в это время весьма внимательны и чувствительны к запахам тления, увядания, исчезновения. Тенденция эта, быть может, наиболее сильно выражена у М. Е. Салтыкова-Щедрина, который не единожды утверждает: русские усадьбы пахнут, и пахнут дурно, более того, пахнут распадом:

Внешней обстановкой моего детства, в смысле гигиены, опрятности и питания, я похвалиться не могу. <...> Об опрятности не было и помина. Детские комнаты, как я уже сейчас упомянул, были переполнены насекомыми и нередко оставались по нескольку дней неметенными, потому что ничей глаз гуда не заглядывал; одежда на детях была плохая и чаще всего перешивалась из разного старья или переходила от старших к младшим; белье переменялось редко. Прибавьте к этому прислугу, одетую в какую-то вонючую, заплатанную рвань, распространявшую запах, и вы получите ту невзрачную обстановку, среди которой копошились с утра до вечера дворянские дети. <...> За обедом подавались кушанья, в которых главную роль играли вчерашние остатки. Иногда чувствовался и запах лежалого. ⁵²

Пародирует представление об усадьбе, которая своими запахами словно бы возвращает нас в утраченный рай, А. Н. Островский в явлении первом четвертого — усадебного — акта «Без вины виноватых»: померещившийся «экзотический запах» померанца смешан с отнюдь не фантастическим запахом водки (сцена «Лунная ночь. Площадка в большом барском саду, окруженная старыми липами»):

В более умеренном варианте чувствительность к запахам тления и умирания проявляется, например, в том, что запах травы или цветов нередко заменяется запахом сена (то есть скошенной и засохшей травы):

Впрочем, «простонародное» сено еще вполне может соседствовать с изысканным запахом роз, как, например, у А. Фета:

Н. А. Некрасов в трагедии «Забракованные» (1859) создает пародию на сельскую Аркадию (которая, впрочем, теперь уже называется отнюдь не идиллически — Пьяново), где, опять-таки в пародийном контексте, одной из основных примет locus amoenus становится запах «скошенного сена, частию поставленного в стога». Так «забракованный» (то есть не выдержавший экзамен в гимназии) помещичий сын Александр Сергеевич Тузов поет своеобразный гимн беспечности на лоне природы, «вдыхая сена чистый аромат»:

Запахи поля, луга, сада по частоте упоминаний едва ли не уступают запахам прелого болота. И если у А. К. Толстого «мокрый лист шумит благоуханный» ⁵⁷, то А. Н. Толстой заставит своего героя вдыхать «болотный запах лютиков» ⁵⁸, Б. А. Лазаревский — запах «водорослей, и <...> стоячей воды» ⁵⁹, С. Ауслендер пишет о дурманящем голову «приторном запахе недалекого болота» ⁶⁰).

Летние запахи в начале XX в. почти на равных соседствуют с осенними и зимними — как, например, в описании «призраков старого дома» в «Опавших листьях» П.Н. Краснова:

А ночью поднимется в степи вьюга. Все исчезнет в молочном тумане. Мы в нем одни, отрезанные от слободы, от всего живого. И вдруг, в шуме вихрей, когда снег точно пальцами колотит в стекло дома, что-то треснет в зале, бахнет и бах, бах, бах, пойдет трещать, стрелять и шуметь по всему дому... Или напротив. Кругом так тихо, тихо. Синее небо усыпано звездами. Полный месяц висит неподвижно. Сад в снеговом уборе застыл, ни одна снежинка не упадет с сучьев. Откроешь окно и слушаешь... И ждешь... Нигде даже собака не залает. Пахнет снегом, морозом... И вдруг начинает надоедно в ушах звенеть. Точно время идет, и слышно, как оно идет. Ах, как тоскливо станет на сердце! ⁶¹

О «горьковатом, влажном и ранящем запахе осени» в усадьбе пишет Б. Зайцев (рассказ «Осенний свет»). ⁶²

***

И еще одна примета запахов усадьбы рубежа XIX— XX вв.: запахи в это время источают не только растения (цветы, деревья, кустарники), водные источники (река, пруд, болото), но и — по закону контрапункта — предметы неодушевленные, будто бы и запаха не имеющие. Именно с запахом населяющих, а точнее, населявших усадьбу вещей вводится ностальгическая тема утраченного и обретенного (впрочем, последнее происходит далеко не всегда) усадебного рая.

Затхлыми книгами пахнут шкафы в доме Аггея Коровина в повести А.Н. Толстого «Мечтатель» («Отворив один из темных шкафов, где пахло затхлыми книгами...» ⁶³), и это напоминает приехавшей из города Наде ее давние детские ощущения.

Это свойство вещей возвращать своим запахом в иную жизнь, иную реальность, переведено в мистический и одновременно метафорический план в новелле А. Апухтина «Между жизнью и смертью»:

Воображение, словно курьер, скакавший впереди, докладывало мне обо всем, что я увижу. Вот широкий двор (la cour d'honneur), посыпанный красным песком; вот подъезд, увенчанный гербом графов Ларош-Моденов; вот зала в два света, вот семейная гостиная, увешанная семейными портретами. Даже особенный, специфический запах этой гостиной — какой-то смешанный запах мускуса, плесени и розового дерева — поразил меня как что-то слишком знакомое. ⁶⁵

Почти в том же ряду, что и запах вещей, стоит запах населяющих усадьбу людей, неповторимый и стойко удерживающийся в памяти маленького, а потом уже и взрослого, бывшего обитателя усадьбы. Так набоковский Ганин в «Машеньке» вспоминает «сыроватый запах» сиделки, выхаживавшей его во время тифа («Девять лет тому назад... Лето, усадьба, тиф... Удивительно приятно выздоравливать после тифа. <...> Сиделка очень низенького роста, с мягкой грудью, с проворными короткими руками, и идет от нее сыроватый запах, стародевичья прохлада» ⁶⁶).

У Б. Зайцева в «Путешествии Глеба», вообще наполненном самыми разнообразными запахами, воспоминания об усадебном прошлом пахнут «отцом» («Комната же полна была горячим летним светом, опять виднелся в окне Высоцкий заказ, пахло отцом, сапогами его, стоявшими к постели, стружками от верстака и токарного станка, столярным клеем...»; «От него пахнет ветром, гарью» ⁶⁷), чужой и чуждой бабушкой, источающей запах странных духов («поцеловал ручку, вдохнул слабый запах духов...» ⁶⁸; «К этой бабушке с ее породистым продолговатым лицом, крахмальными манжетками, черным шелковым платьем и запахом духов он близости не чувствовал» ⁶⁹), няней по имени Дашенька («Она немолода, с благоразумно-увядшим лицом, кроткими бесцветными глазами, запахом лампадного масла» ⁷⁰), лошадиным потом («От Червончика пахнет пряным лошадиным потом, бока потемнели и сильно ходят — запыхался» ⁷¹), «воском и мастикой от свеженатертого паркета» ⁷².

Примечательно, что с конца XIX в. в усадебную литературу входит (сначала как чуждая, а затем и как магистральная) тема духов — то есть уже не естественных, но искусственных ароматов, вторгающихся из мира городского в мир сельский. ⁷³ Так, у Зайцева запах духов исходит не только от бабушки — что вовсе не нравится маленькому герою и в чем он ощущает знак иного, чуждого мира, — но и от соблазняющей и героя, и его отца гувернантки Софьи Эдуардовны. Причем в последнем случае «слабый запах» духов гувернантки также является знаком иного мира, но уже мира гораздо более привлекательного для героя.

Порой духи даже пересиливают естественный аромат, хотя в памяти они уравнены и одинаково вызывают призраки прошлого:

Вспоминается, как в этой беседке сидела его мать, в темном платье, пахнущем старинными, каких теперь не бывает, духами. Николушка так ясно это припомнил, что сквозь болотный запах лютиков, казалось, шел к нему этот забытый аромат. Мать обняла его за плечи, глядела, как играет вдали под лунным светом серебряная чешуя реки.

(А. Н. Толстой - «Петушок» ⁷⁴)

Теперь и естественные запахи словно бы обретают аромат духов, сравниваются с ними, воспринимаются как они. С. Волконский пишет о клематисе и тут же замечает, что цветок «пахнет будто одеколоном...» ⁷⁵; у Б. Пильняка духами пахнет сено:

Пахнет июньское сено, в сущности, плохими духами, — и все же нет запаха сладостнее... ⁷⁶

***

Настало время задаться вопросом: какова функция запаха в усадьбе?

В свое время Ж.-Ж. Руссо, говоря о соединении страсти и нравственности в саду, утверждал, что последней способствуют в том числе и запахи. ⁷⁷ Как мы уже видели в процитированных фрагментах, в частности, из Карамзина, садовые запахи и в самом деле сопровождали появление в литературе «тонко чувствующего человека», находящегося в гармонии с природой и с самим собой. В частности, С. Джунковский в поэме «Александрова» назвал это свойство «приятством»:

Позднее в литературе встречаются примеры, когда запахи и благовония сада не только соотнесены с пробуждением чувствительности и с поэтической (вариант: философской) медитацией, но и становятся своеобразным стимулятором самого творческого процесса:

Я начинаю чувствовать деревню. <...> Я по нескольку часов упиваюсь благовонным воздухом сада. И тогда мне природа делается понятней, все мельчайшие подробности <...> теперь оживляются и просят воспроизведения. Каждый пригорочек, каждая сосна, каждый изгиб речки — очаровательны, каждая мужицкая физиономия значительна (я пошлых не видел еще), и все это ждет кисти, ждет жизни от творческого духа, — записывает в 1848 г. в дневнике А. Н. Островский, приехавший в свое имение Щелыково. ⁷⁹

Однако самое интересное в том, что садовые (усадебные) запахи, как показывает русская литература, вполне способны выполнять и прямо противоположную функцию. Будучи возбудителями творческой фантазии, запахи вместе с тем легко могут провоцировать человека на ничегонеделание, то блаженное far niente, которое надолго стало приметой русской усадебной жизни. Последнее вновь возвращает нас к искомой мифологеме усадьбы как утраченного и обретенного рая.

Опять я в деревне. После душного и пыльного города моя скромная усадьба показалась мне раем! Река, лес возле самого дома, несколько клумб пахнущих цветов, соловьи, чистый, дышащий ароматом воздух, бледно-голубое небо, необъятная даль... Чего же еще!.. Я перестал читать, встаю рано, купаюсь, брожу по лесам и лугам, катаюсь на лодке и положительно не делаю ничего такого, что имеет право называться делом... — восклицает герой повести И. Салова «Витушкин». ⁸⁰ Своего апогея эта тенденция достигает в рассказе А. П. Чехова «Дом с мезонином»: уже на исходе усадебной жизни, усадебного Эдема, возможность жить беспечно, ничего не делая, осознается и как величайшая прерогатива, и как примета исчезающего Рая, одним из главных признаков которого как раз и является напоенность запахами:

Для меня, человека беззаботного, ищущего оправдания для своей постоянной праздности, эти летние праздничные утра в наших усадьбах всегда были необыкновенно привлекательны. Когда зеленый сад, еще влажный от росы, весь сияет от солнца и кажется счастливым, когда около дома пахнет резедой и олеандром, молодежь только что вернулась из церкви и пьет чай в саду, и когда все так мило одеты и веселы и когда знаешь, что все эти здоровые, сытые, красивые люди весь длинный день ничего не будут делать, то хочется, чтобы вся жизнь была такою. И теперь я думал то же самое и ходил по саду, готовый ходить так без дела и без цели весь день, все лето. ⁸¹

Как уже неоднократно отмечалось в литературе, именно желание восссоздать земной Эдем привело в начале XX в. к парадоксальному явлению: активным трудом, творческим и физическим, не только в литературных, но и во вполне реальных усадьбах создавалась атмосфера, словно бы имитирующая блаженное ничегонеделание в райских садах, и именовавшаяся, в зависимости от контекста, то малым Эдемом, то малой Аркадией, «вечной весной», «священной весной», «ver sacrum». ⁸² Этому способствовал и особый подбор садовых растений, определявшийся не столько их внешней эстетикой, сколько ароматами, которые они источали и которые привлекали птиц. ⁸³

В атмосфере пассеистических настроений, все более усиливавшихся в первые два десятилетия XX века, и позже, уже после 1917 г., когда усадебная жизнь окончательно становится историей и в эмигрантской литературе первой волны формируется идеологический миф о Золотом веке России, воплощением которого мыслится, помимо прочего, и русская усадьба — именно в это время усадебные запахи, как ничто иное способные вызывать тени прошлого, становятся, в свою очередь, олицетворением самой России.

И дышит луг зеленый. И тонкие злаки, волнуясь, танцуют с цветами. И над лугом встает луна. И аромат белых фиалок просится в сердце. И вспоминается тысячелетняя жизнь зеленого луга, — пишет Андрей Белый в статье «Луг зеленый», место действия которой — обобщенная Россия и вполне конкретное Шахматово, ставшее ее символом и прообразом. ⁸⁴ Во всяком случае, сам Белый признавал, что пассаж этот — «отзвук разговоров с Блоком в Шахматове летом 1904 г.» ⁸⁵ Более того, позже, в воспоминаниях о Блоке, он писал: «В статьях тома «Луг зеленый»... аромат «зеленого луга» — лирические отзвуки шахматовских минут... Россия — большой «луг зеленый» — яснополянский, шахматовский. И ароматом этим жив я доселе».

Поэтому неудивительно, что в эмигрантской прозе именно запахи (и в первую очередь запахи усадьбы) предстают едва ли не единственной возможностью физически вернуться в прошлое — собственное прошлое и прошлое России, превратившейся в нечто эфемерное, существующее более в памяти и воображении, чем в реальности. Это возвращение и есть обретение утраченного рая, Элизиума или Эдема.

Какой невероятный, ослепительный свет, что за жаворонки, голубизна неба, горячее, душистое с лугов веянье — еще и покоса нет, а уж истаиваешь в сладких запахах, и все в свете дрожит, млеет, как-то ходит и трепещет, будто невидимый коростель выбивает световую музыку. Кажется, что сейчас задохнешься от ощущения счастья и рая — да, конечно, рай пришел из Высоцкого заказа, или еще дальше из-за него, в световых волнах, в блаженстве запахов и неизъяснимом чувстве радости бытия. Благословен Бог, благословенно имя Господне! Ничего не слыхал еще ни о рае, ни о Боге маленький человек, но они сами пришли в ослепительном утре... — описывает в эмиграции свой детский усадебный рай Б. Зайцев. ⁸⁶

Обретает в запахах свой рай и Алтаева-Ямщикова, оказавшись в эмиграции внутренней — уехав после революции в псковскую глушь, в бывшее имение своей подруги актрисы O.K. Гориневской в Логу:

Все нам казалось необыкновенным, очаровательным. Приводила в восторг мысль, что, наконец-то, мы не должны искать себе приюта неведомо где и у кого, и можем жить спокойно все вместе в чистоте у себя в скромном и таком уютном домике на берегу Плюссы, в чудесной, ласкающей глаз местности. Кругом как будто только одна природа — не видно никакого жилья. Даже знакомый большой дом и тот загорожен стеной сирени. Под окнами куст шиповника. <...> Выглянешь из окна светлого веселого коридора — зеленый скат, переходящий в луг. А за Плюссой — даль на много верст с серебряной извилистой лентой красавицы реки. А воздух свежий, ароматный, пьянящий, которым не дышишь, а который пьешь. И тишина... зеленая тишина. ⁸⁷

Через садовые запахи переживает свою любовь — даже не к конкретному человеку (ибо от конкретной любви здесь как раз отказываются), а любовь вообще, героиня рассказа И. Бунина «Заря всю ночь», — рассказа, начатого еще в России, но завершенного в эмиграции.

Я вдруг вспомнила шутливое обещание Сиверса прийти как-нибудь ночью в наш сад на свидание со мной... А что, если он не шутил? Что, если он медленно и неслышно подойдет к балкону? <...> Облокотившись на подушку, я пристально смотрела в зыбкий сумрак и переживала в воображении все, что я сказала бы ему едва слышным шепотом, отворяя дверь балкона, сладостно теряя волю и позволяя увести себя по сырому песку аллеи в глубину мокрого сада. <...> В каждой тени мне чудилась человеческая фигура, сердце у меня поминутно замирало и, когда я, наконец, вошла в темноту беседки и на меня пахнуло ее теплотой, я была почти уверена, что кто-то тотчас же неслышно и крепко обнимет меня. <...> Я кого-то любила, и любовь моя была во всем: в холоде и аромате утра, в свежести зеленого сада, в этой утренней звезде... ⁸⁸

В известном смысле логическим итогом истории усадебных запахов становится соединение всех ароматов сада в запахе нежного девичьего тела, который в памяти, в воображении олицетворяет и сад, и, ретроспективно, саму Россию. Так, героиня «Голубой звезды» Б. Зайцева (Машура) воплощает в себе «все ароматы»:

Христофоров стоял у входа, прислонившись к колонне.
— В вас есть сейчас отблеск ночи, — сказал он, — всех ароматов, очарований... ⁸⁹

То же происходит и в «Машеньке» В. Набокова: неповторимое благоухание юной героини превращается для Ганина (Набокова) в воплощение и собственной юности, и собственного усадебного прошлого, и — невозвратимого прошлого России:

...он ощущал какую-то волнующую гордость при воспоминании о том, что Машенька отдала ему, а не мужу, свое глубокое, неповторимое благоухание. ⁹⁰

1. Для достижения данной цели Жирарден советовал, в частности, «сооружать» в саду скамейки из аптечной ромашки, которая источает нежный и сладкий аромат, располагающий к отдыху и наслаждению (Girardin R.-L. de. De la Composition des Paysages ou des moyens d'embellir la nature autour des Habitations, en joignant l'agreable a l'utile. P.: Seyssel, 1992. P. 102). Ранее особое внимание садовым ароматам уделял Ф. Бэкон, предлагавший засаживать аллеи цветами черноголовника и тимьяна, источающими запах лишь при растирании. Предполагалось, что люди, прогуливающиеся по аллее, невольно топчут цветы и содействуют тем самым благоуханию сада (эссе «О садах», цит. по: Bacon F. Essais. Р., 1979. Р. 241).
2. См. подробнее: Сиповская Н. В. Праздник в русской культуре XVIII в. // Развлекательная культура России XVIII—XIX вв. Очерки истории и теории. СПб., 2000. С. 31.
3. Fenelon. Voyage dans L'ile des plaisirs. Limoges, 1890. P. 153.
4. Одоевский В. Ф. Повести и рассказы. М., 1985. С. 128.
5. Ligne Ch. de. Coup d'oeil sur Beloeil. Beloeil, 1781. P. 45.
6. Chambers W. Uber die Orientalische Gartenkunst. Eine Abhandlung aus dem Englischen. Gotha, 1775. S. 28.
7. Guenther H. Erotik in der Gartenkunst. Leipzig, 1995. S. 212.
8. См.: Lamze C. Une histoire sensuelle desjardins. P.: Olivier Orban, 1990. P. 53-70.
9. Чехов А. П. Полн. собр. соч. и писем: В 30 т. М., 1974-1982. Т. I. С. 215 (рассказ «Скверная история»).
10. Карамзин Н. М. Сочинения. Т. 8. М., 1835. С. 176.
11. Там же. С. 171.
12. Там же. С. 168. Ср. далее: «...селянин покоится на бальзамической травке, им скошенной. Речка журчит и манит меня к берегам своим...» (Там
же. С. 174).
13. Джунковский С. Александрова, увеселительный сад Его Императорского Высочества благоверного государя и великого князя Александра Павловича. СПб., 1793. См. также: Семенова Г. В. Великокняжеские дачи Павловска // Русская усадьба. Вып. 2 (18). М., 1996. С. 200-201.
14. Так называлась река в новоторжском имении Ф. П. Львова Арпачево, в котором и было написано стихотворение.
15. Московский журнал. 1791. Ч. 4. С. 124—127.
16. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10 т. М., Л., 1950-1951. Т. IV. С. 211.
17. Ростопчина Е. П. Талисман. Избранная лирика. Драма. Документы, письма, воспоминания. М., 1987. С. 168.
18. «Уж поздно... Все сильней цветов благоуханье / Сейчас взойдет луна...» (Апухтин А. Н. Сочинения. М., 1985. С. 83).
19. Львов Н. А. Эпистола к А. М. Бакунину из Павловского, июня 14, 1797.
20. Державин Г. Р. Евгению. Жизнь Званская // Державин Г. Р. Стихотворения. Л., 1957. С. 332. Ср. также у А. Фета:
Еще аллей не сумрачен приют.
Между ветвей небесный свод синеет,
А я иду — душистый холод веет
В лицо — иду - и соловьи поют.
(Фет А. А. Стихотворения. Поэмы. Современники о Фете. М., 1989. С. 73).
21. Державин Г. Р. Описание торжества, бывшего по случаю взятия города Измаила в доме гоффельдмаршала князя Потёмкина-Таврического, близ конной гвардии, в присутствии императрицы Екатерины II. 28 апреля 1791 г. // Сочинения Державина. СПб., 1854. Ч. IV. С. 43-44.
22. Жуковский В. А. Сочинения. В двух томах. T.1. М., 1902. С. 47.
23. Пушкин А. С. Указ. соч. Т. VII. С. 166 (письмо II. A. Вяземскому от 10 августа 1825 г.).
24. Державин Г. Р. Сочинения. С объяснительными примечаниями Я. Грота. Т. 3. СПб., 1867. С. 388.
25. Поэты XVIII века. Т. 1.
26. «<...> мигом обежала / Куртины, мостики, лужок, / Аллею к озеру, лесок, / Кусты сирен переломала» (Пушкин А. С. Указ. соч. Т. V. С. 75).
27. См.: Французская элегия XVIII—XIX веков в переводах поэтов пушкинской поры. М., 1989. С. 128—130. Характерно при этом, что в оригинале (у Парни) сирень отсутствует.
28. Эпоха символизма вообще была неравнодушна к запахам. Как пишет М. Нащокина, «волнующий, цветущий, соловьиный сад весной — черемуховый, сиреневый, яблоневый, вишневый. Он же летом — пряный, липовый, с цветущими медоносными лужайками, гудящими пчелами и кузнечиками, осенью — с запахом прелого листа, сырости, печного дыма. Неслучайно на рубеже веков сделались особенно популярными сильно пахнущие кустарники и цветы — жасмин, черемуха, акация, магнолия (в южных усадьбах), лилии, розы, левкои, душистый табак, резеда» (Нащокина М. В. Русские усадьбы эпохи символизма // Русская усадьба. Сборник Общества изучения русской усадьбы. Вып. 4 (20). М., 1998. С. 341).
29. Апухтин А. Н. Указ. соч. С. 414.
30. Северянин И. Рояль Леандра (Lugne) // Северянин И. Стихотворения. Поэмы. Архангельск, 1988. С. 324.
31. Там же. С. 326.
32. Там же. С. 176.
33. Зайцев Б. К. Путешествие Глеба // Зайцев Б. К. Собр. соч. в 5 томах. М., 1999. Т. 4. С. 72
34. Бунин И. Л. Собр. соч. в 9 т. М., 1965-1967. Т. 7. С. 252.
35. Лихачев Д. С. Поэзия садов. Л., 1982. С. 328—332. На самом деле липа не была отличительной принадлежностью лишь русских садов. В Европе она почиталась как парковое дерево еще со времен Средневековья. Липе, в отличие от других деревьев, приписывались одни только положительные качества. Восхищались ее величием, долголетием, высотой, ароматом, музыкой, которую липа издавала в летние дни (имелось в виду жужжание пчел). К тому же липа особо ценилась за ее целебные свойства. Неслучайно в Средние века ее сажали также близ больниц и перед церквами, почитая ее сень надежным укрытием и от солнечных лучей, и от непогоды (см.: Pastoureau М. Introduction a la symbolique medievale du bois. Paris, 1967. P. 35).
36. Пушкин А. С. Указ. соч. Т. I. С. 79.
37. Жуковский В. А. Указ. соч. С. 47.
38. Там же. С. 64.
39. Толстой А. К. Стихотворения. Л., 1952. С. 111.
40. Кигн-Дедлов B. Л. Лес // Писатели чеховской поры. М., 1982. Т. 2. С. 238-240.
41. Григорович Д. В. Собр. соч. В 3-х тт. М., 1988. Г.2. С. 405-406 («Город и деревня», 1892).
42. Пильняк Б. Голый год. Избранные произведения. Л., 1978. С. 406.
43. Фет А. А. Указ. соч. С. 418.
44. Ауслендер С. Пастораль // Аполлон. 1910. Т. 12. С. 37.
45. См.: Сапожков С. О том, как умирала в России поэзия «Дворянских гнезд» // «По Пскову-то сам Пушкин мне земляк...». Михайловское, 2000. С. 246.
46. Надсон С. Я. Журнальное обозрение. I. Мелочи. Стихотворения Аксакова // Надсон С. Я. Полн. собр. соч. Пг., 1917. Т.П. Кн.5. С. 200.
47. Боборыкин П. В наперсниках (Из записок холостяка) // Отечественные записки. 1880. №12. С. 467.
48. Чулков Г. Пустыня. Рассказы. Сочинения. СПб. Б. г. С. 58.
49. Там же.
50. Сологуб Ф. Творимая легенда. М., 1991. С. 29.
51. Ср. в рецензии Н.С. Гумилева на этот сборник: «Отдел «Ракеты», тонкий абрис романа XVIII века, когда любовь и смерть казались одинаково лёгкими, напоминает рисунки Сомова... (Литературное обозрение. 1987. № 7. С. 104).
52. Салтыков-Щедрин М. Е. Пошехонская старина // Салтыков Щедрин М.Е. Собр. соч. М., 1951. Т. 12. С. 18—20. Ср. далее: «За несколько дней до
праздника весь малиновецкий дом приходил в волнение. Мыли полы, обметали стены, чистили медные приборы на дверях и окнах, переменяли шторы и проч. Потоки грязи лились по комнатам и коридорам; целые вороха паутины и жирных обскребков выносились на девичье крыльцо. В воздухе носился запах прокислых помоев» (Там же. С. 446).
53. Апухтин А. Н. Указ. соч. С. 72.
54. Там же. С. 218.
55. Фет А. Указ. соч. С. 284. Ср. также в романе Б. Зайцева: «В окне темно-малиновый, изнемогающий закат. Тянет лугами, сыростью, покосом. Коростель надрывается — коростель июньской русской ночи» (Зайцев Б.К. Путешествие Глеба... С. 34).
56. Некрасов Н. А. Полн. собр. соч. в 15 т. Л., 1983. Т.6. С. 204.
57. Толстой А. К. Указ. соч. С. 161.
58. Толстой А. Н. Петушок. Неделя в Туреневе // Толстой А. Н. Собр. соч. М., 1958. Т. 1. С. 129. Примечательно, что на рубеже веков запахи сырости исходят не только от усадебного сада, но и от дома. Так, «сырьем» пахнет усадебный дом в чеховском рассказе «Жена» — дом, все еще обитаемый, но уже словно населенный призраками, и потому кажущийся скорее домом мертвых, а не живых: «Он отпер одну дверь, и я увидел большую комнату с четырьмя колоннами, старый фортепьяно и кучу гороху на полу: пахнуло холодом и запахом сырья. «А в другой комнате садовые скамейки... — бормотал Иван Иваныч. — Некому уж мазурку танцевать... Запер».
59. Лазаревский Б. А. В лесу // Писатели чеховской поры. Т. 1. М., 1982. С. 373-374.
60. Ауслендер С. Указ. соч. С. 16.
61. Краснов П. Н. Опавшие листья. Екатеринбург, 1995. С. 28—29.
62. Зайцев Б. Голубая звезда. Повести и рассказы. М., 1989. С. 268—269.
63. Толстой А. Н. Указ. соч. С. 180. Впрочем, иногда книжный (типографский) запах выступает и как примета не усадебной, но городской жизни, словно вписываясь в проблематику спора между городом и деревней. Как, например, у С. Я. Надсона в процитированном выше фрагменте: «В первый раз в жизни доводится мне встречать весну в том благословенном крае, где «все обильем дышит, где реки льются чище серебра» <...>. До книг ли, кажется? Какая книга скажет столько, сколько говорит эта лазурь неба, эта даль полей, эта глушь сада? Но горожане неисправимы: вдоволь налюбовавшись окружающей меня красотой, я забрал мое новоприобретенное богатство на любимую скамейку у пруда, обставленную тополями, - и вот снова острый, специфический запах печатной бумаги защекотал мое обоняние» (Надсон С. Я. Указ. соч. С. 200).
64. Бунин И. А. Стихотворения. Л., 1961. С. 269.
65. Апухтин А. Н. Указ. соч. С. 490.
66. Набоков В. В. Машенька. Камера обскура. Саратов, 1989. С. 27.
67. Зайцев Б. К. Путешествие Глеба... С. З0, 46.
68. Там же. С. 38.
69. Там же. С. 42.
70. Там же. С. 43.
71. Там же. С. 75.
72. Там же. С. 72.
73. Ср. также в «Творимой легенде» Ф. Сологуба вторжение в сад, усадьбу, чуждого ей запаха гари, предвещающего неизбежный конец идиллии (часть вторая, «Королева Ортруда»): «Легкий запах гари вмешивался порою в слитное, нежное благоухание роз и лимонов. Грусть этого предзнаменования была близка Ортруде. Утомленная бессилиями королевской власти, она все чаще искала отдых в очарованиях искусства, красоты и простой жизни; все чаще удалялась в одно из своих имений, к успокоениям радостной природы. И в милой тишине зловещий, легкий дым...» (Сологуб Ф. Указ. соч. С. 206).
74. Толстой А. Н. Указ. соч. С. 129.
75. Волконский С. Мои воспоминания. М. 1992. С. 42.
76. Пильняк Б. Смертельное манит // Пильняк Б. Указ. соч. С. 406.
77. См. об этом подробнее: Klein V. Der Temple de la Philosophic Moderne in Ermenonville. Fr. am Main, 1996. S. 118.
78. Джунковский С. Указ. соч.
79. Островский А. Н. Полн. собр. соч. М., 1952. Т. 13. С. 187-188. На самом деле и название, и темы, и интонация записей Островского восходят к уже упоминавшемуся очерку Н. М. Карамзина «Деревня» (автор приносит О. Н. Купцовой благодарность за данное наблюдение).
80. Салов И. Витушкин // Отечественные записки. 1880. № 10. С. 511.
81. Чехов А. П. Указ. соч. Т. 9. С. 179.
82. Примером насаждения подобного сада может служить садоводческая деятельность А. П. Чехова. Еще в Алупке Чехов заносит в свою записную книжку, названную «Сад», около двухсот русских и латинских наименований растений, высаженных им в ялтинском саду. Но полностью реализовать это желание создать непрерывно цветущий сад, сад вечной весны, — ему удается в Мелихово. В этой, казалось бы, чисто садоводческой истории примечательна литературная «подкладка». Дело в том, что после появления пьесы «Вишневый сад» многие критики упрекали Чехова за полное неправдоподобие старого вишневого сада Раневской: он — не столько реальность, сколько красивая и очень современная литературная аллегория. Для традиционной усадьбы такой «монофруктовый» сад был совершенно не характерен: как правило, в русских садах XVIII-гo — начала XIX вв. высаживалось сбалансированное количество разных пород фруктовых деревьев, которые к концу лета могли обеспечить необходимый урожай плодов. Но именно эту аллегорию Чехов и попытался воплотить в Мелихове, высадив возле дома около тысячи вишен и создав тем самым настоящий вишневый сад, воплощение весны, молодости, красоты. Одним словом — Эдем начала XX в. См.: Батракова С. П. Чеховский сад («Черный монах» и «Вишневый сад») // Чеховиана. Мелиховские труды и дни. Статьи, публикации, эссе. М., 1995. С. 46.
83. См.: Нащокина М. В. Указ. соч. С. 102. Характерное описание усадьбы, утопающей в свежих ароматах сада, содержится, в частности, в воспоминаниях B. П. Зилоти о подмосковной усадьбе Сапожниковых Куракино (Хохлова Е. «Когда они вспоминают нас — мы оживаем» // Наше наследие. 1996. Т. 38. С. 133.
84. Именнова Л. «Лирические отзвуки шахматовских минут» // Шахматовский вестник. 1991. № 1. С. 7.
85. Эпопея. 1922. Т. 1 С. 250.
86. Зайцев Б. Путешествие Глеба... С. 27.
87. Ал. Алтаев. Гдовщина (не опубл.). Цит. по: Кузьменко М. А. Гдовщина. Логовские затеи // Псковская правда. 1993. N° 6. С. 7.
88. Бунин И. А. Указ. соч. Т. 2. С. 266.
89. Зайцев Б. Голубая звезда... С. 287.
90. Набоков В. В. Указ. соч. С. 52. Правда, надо иметь в виду, что в ряде случаев запахи не только воскрешают утраченную идиллию, но и образуют с ней своеобразную оппозицию. Тогда оказывается, что волшебные ароматы (как и красота природы вообще) сопровождают события драматические, а порой и трагические. Например, у П. Боборыкина («В наперсниках») «ночь лунная, серебристая, полная благоуханий» спускается над парком как раз в тот момент, когда повествователь замечает девушку (Наденьку), собирающуюся утопиться. Ср. у А. Апухтина в поэме «Последний романтик»: «Он помнил, как дьячки псалтирь читали, / Как плакал он и как в тот грозный час / Под окнами цветы благоухали...» (Апухтин А. Н. Указ. соч. С. 92).